Владимир ЦЕСЛЕР
Артдизайнстудия Цеслер & Войченко

Памяти Сергея ВОЙЧЕНКО



Новые работы
Открытки
Двенадцать из ХХ (яйца)
Настенные школьные портреты
Плакаты
Майки
Логотипы
Лубок
Дизайн
Дорожные знаки
Живопись
Объекты
Копии классики
Рисунки
Векторное пространство
Фотографии
Черная страничка
О студии
О Войченко
Контакты
 

    О студии

ВЛАДИМИР ЦЕСЛЕР

«Городу Слуцку (Беларусь), где я родился 30 апреля 1951 года, около тысячи лет. Я воспринимал его как маленький уютный центр вселенной – с его небольшими мостиками, пышными садами и определенным складом культуры. Если выйти из города и пойти в направлении деревни Джампол, то вы попадете на заливной луг, благоухающий сладкими ирисами и водяными лилиями. Там, за лугом и пасущимися на нем коровами, была Британия – тогда мне казалось, что там я отчетливо видел здания с черепичными крышами. Я был уверен, что за железнодорожной станцией находится Китай, и, там, в окнах домов я видел китайские фонари и китайских красавиц на гравюрах, висевших на стенах. Польша была у бабы Яди, в соседнем доме с камином, облицованным черной каменной плиткой, где на стенах было множество маленьких фотографий, католические картины и распятия. Но самым ярким и незабываемым впечатлением в моей памяти остается старое кладбище. Кажется, там, в тени кленов и лип, подобных великанам, среди рельефных надгробий и осталось мое счастливое детство, и лишь иногда во сне оно возвращается ко мне. После армии я попал в Минск, остановился у своей родственницы. Дом, в котором она жила, – его называют Домом Масонов – находился в Верхнем Городе, самом живописном районе Минска. В этом мне действительно очень повезло. С 1975 по 1980 я учился в Академии Искусств на факультете дизайна. После окончания Академии я работал в области книги и за многие из моих работ получил награды. Также работал в сфере рекламы. Первый плакат, выполненный в соавторстве с Сергеем Войченко, был сделан для пионерского ансамбля в 1979 году».

СЕРГЕЙ ВОЙЧЕНКО

«Я родился 15 ноября 1955 года в Мариуполе (бывший Жданов, Украина) в семье моряка. С четырёх лет живу в Минске (Беларусь). Все мои родственники по линии матери отсюда. Старые, пережившие войну улочки (которых больше нет – они исчезли за новыми зданиями), населявшие их люди, которые принадлежали к разным слоям общества и исповедовали разные религии, сформировали мое отношение к окружающему миру и определили мой путь в искусстве. В 1969 году я поступил в художественную школу на отделение скульптуры. Но запах масляных красок манил и привел меня к живописи. Школа была одной из лучших в бывшем Советском Союзе. Здесь я хорошо овладел рисунком и основами классической живописи. Все, что от меня тогда требовалось – это найти свое направление в искусстве и выработать свой стиль. Именно в те годы сформировались заново мои вкусы и предпочтения в кино, архитектуре, искусстве и кулинарии. Нам приходилось работать в мастерской по ночам, так как дней не хватало. Мы слушали музыку, которую достать в советских магазинах было невозможно: «The Beatles», «Led Zeppelin». В 1974 я окончил школу, а в 1975 поступил в Академию Искусства на факультет дизайна, где, собственно, и познакомился со своим нынешним соавтором Владимиром Цеслером. На этом факультете, в отличие от остальных, приветствовались новые свежие идеи в проектировании, экспериментальная живопись. Воодушевленный экспериментами, я занялся живописью и плакатом. В 1984 защитил диплом серией плакатов «История Минска». С тех пор я принимаю участие в международных биеннале плакатов. После перестройки появилась возможность проводить выставки нетрадиционной живописи и объектной скульптуры. Я думаю, образ мышления, сформированный в процессе обучения дизайну, позволяет мне находить нестандартные решения даже в традиционно консервативных сферах искусства».



О СТУДИИ

МАНСАРДА старого дома смотрела одним окном на шумную улицу, другим – на тихий дворик, летом вполне зеленый. Туда, под крышу, в мастерскую к художникам часто приходили друзья, засиживаясь за полночь". Открытка типа Старый Монмартр. Или Артистический Петербург. Но вряд ли Минск. Тут старых мансард мало. Потому что совсем мало старых домов – если не с родословной, то хотя бы с историей, со скатными крышами и деревянными балками на чердаках: возрастные признаки на лице 900-летнего города стерты столь радикальными пластическими операциями, что этому ровеснику Брюгге на первый взгляд не дашь больше 80-ти.

Цеслер и Войченко отыскали-таки лет пятнадцать назад свою морщинку-складочку, щелку-трещинку на выровненной асфальтовым катком поверхности среднего (в смысле образцово-показательного) советского города1. И вот туда-то с тех пор и приходят друзья, засиживаясь за полночь2.

Большинство каменных двускатных домов в Минске послевоенные, строились пленными немцами. Но дом с мансардой на пересечении улиц Первомайской и Красноармейской3 – настоящий дореволюционный, там были когда-то гвардейские казармы. Рядом держали лошадей, а в мансарде хранилось сено. Имеется документ о том, что при последнем техосмотре могучих кровельных балок в 1924 году они, несмотря на почтенный возраст, были признаны годными к дальнейшей эксплуатации. Так и стоят до сих пор. Отполированные тёмные стволы пересекают пространство мастерской, образуя средний (птичий?) ярус какого-то гигантского реликтового леса. Его корни и верхушки уходят сквозь пол и потолок за пределы видимости с данной точки обзора – в начало XIX века, в первую половину XXI-го…Вместо лиан с них свисает всякая всячина: флаги, амулеты, какие-то приборы неизвестного назначения, парадный шлем британского полисмена, чьи-то штаны…

Впрочем, если бы документа от 1924 года и не было – неважно. Здесь достаточен миф. Достаточен и необходим – чтобы акробат, делающий из эпохи сальто, мог оттолкнуться в разбеге. При почти полном отсутствии реальной опоры для резвой ноги. Руки. Воображения. Это не Санкт-Петербург. Но ни один настоящий атлант или кариатида не нахмурили бы укоризненно мраморных бровей – если бы выжили в этом городе за прошедший век4. А железобетонной "Девушке с веслом" все равно.

Слово ЧЕРДАК более соответствовало романтической хламности некубического (кубистического?) пространства под съехавшей, то есть, накрененной, крышей. И многолетнему густому полумраку, где ослепший со свету гость определял местоположение хозяев по запаху кофе и летучим иероглифам сигаретного дыма. Бой старинных часов знаменовал окончательное выключение вошедшего из ритма жестко регламентированной жизни, оставшейся за порогом. Точнее, под порогом: избравшие чердак, а не подвал – скорее over-, нежели under-ground). Большой Ремонт уничтожил физически, но не стер из памяти народной прежнюю мастерскую – логово двух медведей, куда какой только леший не захаживал5, и Машеньки гостили, и скатерть-самобранка исправно работала. Иных уж нет. Для тех, которые далече, эти картинки не бледнеют дольше прочих6.

Почему обычный, в общем-то, чердак воспринимался здесь как странное место? Странноприимное, странно-привлекательное, привлекающее странников и странниц. Да попросту потому, что, как говорит Льюис Кэрролл, все другие места здесь были очень уж не странные… Известный оптический эффект – на красном фоне белое пятно кажется зеленым: в одна тысяча девятьсот каком-то брежневском году день рождения Шагала на берегу протекающей через город Минск реки Свислочь праздновало человек двадцать художников и поэтов в окружении такого же количества милиционеров, в результате чего изготовление и запуск разноцветного летящего человека из надувных шаров (идея Цеслера) было отложено до иных времен. Которые в конце концов наступили.

Со сменой эпох чердачно-подвальное сидение утратило смысл убежища-лежбища-стойбища. Отряхнув прах со стоп своих, отразив атаки хищных и алчных в постперестроечную эпоху передела недвижимости7, Владимир Цеслер и Сергей Войченко взяли в новую жизнь только самое насущное: Стол, Чайник, Кофе, Казан, Компьютер, кое-какие книги и несколько памятных мелочей, хорошо освещенных и отчетливо видных теперь на фоне белых-белых стен нынешней ARTSTUDIO.

СТОЛ. Дубовый, 76х185 см. Расположен подле очага (электроплита) и функционально неразрывно с ним связан. Сакральный центр мастерской – старой, новой, любой, которая будет… Ежедневный более или менее торжественный обряд принесения ему жертвы ничем не может быть отменен или заменен. Плов, фаршированная рыба, бараньи котлеты, тушеные ребрышки, солянка с осетром, голубцы, мясо с черносливом, блинчики с изюмом и творогом и другие столь же убедительные аргументы и факторы примиряют с творчеством Владимира Цеслера и Сергея Войченко ревнивых собратьев по цеху и критиков, а также указывают на источник вдохновения и место рождения если не большинства, то, во всяком случае, множества произведений и проектов8. Метроном, отсчитывающий важнейшие пункты дня и гастрономические вехи года, включая открытие сезонов охоты и рыбной ловли. Ось, о которую трутся спиной медведи. Центр тяжести (не только желудочной). За Столом становится понятно, почему этим художникам не грозит заблудиться в дебрях интроспективного анализа и в сумерках собственной души. В ответ на сообщение, что жизнь трагична, а ты одинок и не понят этим жестоким миром, они молча наливают борща или перлового супа с белыми грибами, демонстрируя тонкое знание сокровеннейших струн натуры человеческой. Ибо супы, как, впрочем, и запах мяса с узбекскими специями, весьма эффективно структурируют личностные ценностями, устраняя проблему выбора, принося осознание истины: политические режимы, профессиональные страсти, слава и, увы, увы, любовь приходят и уходят, а вкус настоящего плова остается. Хотя соседки по Столу – бесспорно, прекрасный.

Стол – всегда рабочий. За ним рисует Войченко, оставляя ворох эскизов на выброс Христофоровне. Ежегодным апофеозом СТОЛА вот уже пятнадцать лет является пикник на природе 30 апреля, в день рождения Цеслера, организуемый в традиционном месте недалеко от Минска для узкого (не более ста – ста пятидесяти человек) круга самых близких друзей.

ДРУЗЬЯ. Если Цеслера и Войченко забросить артдесантом, к примеру, в дебри Камеруна, то можно держать пари, что, явившись за ними через год, застанешь ту же, в принципе, мизансцену, что и везде, где они пребывают дольше двух дней: в тени сушеного крокодила, среди шумных от пальмовой водки гостей, невозмутимый Войченко сосредоточенно вытесывает – на зависть окрестным умельцам – статую местной богини (заказ вождя), а эбеновая молодежь, обвешанная тигровыми зубами, увозит увлекающегося Цеслера на самых крутых страусах. Или оленях, если дело происходит в Лапландии. Или байкерских мотоциклах, если в Минске. Харизма, она и в Африке харизма. Терминологию такого рода, правда, они признают лишь в частушках: Как над нашим городком/ Аура зеленая,/ Это значит, карма нам/ Покупать крепленое.

За что их любят друзья? За Стол, конечно. Не без того. Но не только. За дней минувших анекдоты от Ромула до наших… За то, что умеют превратить в анекдот (плакат, объект, продукт) абсурд, маразм и хаос повседневной жизни, поправ их тем самым и преодолев. За глаз соколиный – язык змеиный. Не злой по-настоящему, нет-нет10. Просто дизайнерски-объективный – наверное, они сами иногда не рады этим издержкам профессии. За здравый смысл. За беззаботность. За капризы. За идеи, всегда готовые родиться, за их вулканическую избыточность. За ответы на вопросы, что такое хорошо, что такое плохо, и вообще – что, собственно, происходит? Или произошло: плакаты "Нержавеющий Сталин", "1939, начало войны в Польше", "Карл Маркс 1990-х", "Афганистан" появились как следствие размышления, а не заказа. За любовь. К друзьям, в частности.



1. Регулярные омолаживающие процедуры и толстый слой грима оставляют все меньше таких морщин. Минску – скромной провинциалке, нежданно-негаданно выигравшей билет в исторической лотерее "Я – Столица" – пришлось сменить все: говор, платье, фигуру, прическу, друзей… Именитый петербургский-петроградский-ленинградский архитектор Иосиф Лангбард с 1920-х по 1940-е годы скроил новоиспеченной столице БССР презентабельный имидж, одев клиентку в жесткий корсет представительских зданий – гигантских, официально-холодных, нейтрально-серых... Прежние одежды провинциалки были безжалостно забракованы (к категории "старьё", конечно, относились и многие жители: коренной потомственный минчанин, настоящий горожанин – реликтовый вид, который трудно даже занести в Красную книгу, поскольку его почти никто никогда не видел из ныне живущих в г. Минске). От "старья" с тех пор избавляются последовательно и планомерно: река Немига, упомянутая еще в "Слове о полку Игореве" – в трубе под землей (вместе с речкой в 1960-х погиб целый одноименный район старого Минска, уцелевший в войну), островки одноэтажной частной застройки тают, как последний снег в апреле (не всем домикам посчастливилось стать Домом-музеем I Съезда РСДРП). Немногие оставшиеся исторические строения подвергаются сомнительному ремонту, почему-то называемому реставрацией. А так город чистый, зеленый, с прямыми широкими улицами и проспектами, удобный для просмотра и контроля. Приезжим очень нравится.

2. Раньше, до обретения мастерской, Цеслер и Войченко сами засиживались за полночь у кого-нибудь из живущих в том же алгоритме. Их приятель Сергей Филиппов вспоминает, как однажды, примерно в начале 1970-х, хотел найти Цеслера, чтобы поздравить с днем рождения. Что было проблематично, поскольку Володя жил то там, то сям по друзьям и квартирам. Вдруг раздался звонок в дверь. "Я пришел к тебе праздновать день рождения", – предупредил именинник с порога. Переждав минуту хозяйской радости, он добавил: "Правда, я не один", и за его спиной показалось еще человек двадцать гостей. Мало того, что все они были незнакомы хозяину квартиры, они еще и разговаривали на непонятном языке. Это были греки, с которыми Цеслер сам познакомился всего полчаса назад на тогдашнем Ленинском проспекте (еще раньше главный проспект Минска назывался Сталинским, сейчас – Скорининским, по имени Франциска Скорины, белорусского просветителя и первопечатника) и пригласил их на свой день рождения. Гости пришли с греческими пластинками и ликерами. В результате дружба, конечно, победила.

3. Проследить топонимическую "озвучку" истории этого места не удается глубже конца XVIII века. "За iмпэрскiм часам", то есть, со времени присоединения Минска к владениям Российской короны в 1774 году, улица Первомайская называлась Нижне-Ляховской, а Красноармейская в разное время – Кошарской и Скобелевской.

4. По странной прихоти судьбы здесь выжил маленький путти – пухленький младенец-ангелок, обнимающий прекрасную птицу: в десяти минутах ходьбы от мастерской Цеслера и Войченко под сенью раскидистых дерев стоит бронзовая копия "Мальчика с лебедем" великого мастера скульптуры барокко Лоренцо Бернини, более известная современным минчанам под названием "Паниковский в детстве" (отчего старинный Александровский сквер – самое высокое место города, в центре которого в 1874 году был установлен фонтан с "Мальчиком", – в народе именуют Паниковкой). К очаровательному мальцу сейчас повернуты огромными суровыми фасадами: бывшее здание ЦК КПБ (теперь Резиденция Президента), лангбардовский Дом офицеров, Дворец Республики… Своей обратной стороной к нему обращена гранитная трибуна, с которой много, много лет подряд 1 мая и 7 ноября замечательно смотрелись военные парады и демонстрации на Октябрьской площади… Пацан же, не обращая ни малейшего внимания на серьезность обстановки, обнимает своего лебедя под журчание струй так безмятежно, как будто вокруг все еще прогуливаются мужчины в котелках и дамы под кружевными зонтиками. Он, судя по всему, даже не заметил, как прямо напротив него, посередине площади, поставили гигантского дядю с усами и во френче, а потом, много лет спустя, в одну прекрасную ночь1954 года демонтировали так быстро, тихо и чисто, что люди, проснувшиеся утром, спросили себя – а был ли дядя?

5. В этом странном месте пересекаются люди из столь разных культурных и общественных пространств и субпространств, что гостевая книга – если бы она кем-то велась – могла бы иллюстрировать учебник по социологии. Микс тут бывает просто фантастический в смысле невероятности (или очень мало-вероятности) присутствия разнообразных ингредиентов в одно время в одном месте. Искусство, Бизнес, Армия, Заграница, Зона, Власть, Профессионализм всякого рода представлены в коллекции яркими персонажами и необычными судьбами.

6. «...выйти из арканзаского леса, пройти мимо индейских поселений, потом (по карте) миновать виллу Элвиса Пресли, в районе мыса Канаверал отчалить и долго-долго грести, пока на самой кромке горизонта не появится Троицкое предместье. Потянуть за дверное кольцо "кавярни" и увидеть Цеслера и Войченко в окружении юных прелестниц, причем очень юных и навсегда. Незаметно сесть с краю и подслушать сюжет нового плаката, с какими-нибудь черными или прозрачно-ледовыми яйцами, такими естественными, по их словам, для этого мира абсурда. Причем, если один говорит – другой молчит или беседует с кем-нибудь юным и очаровательным. На самом деле так прикрывается один глаз, работу совершает другой. Один организм. Я помню, еще до Великого Ремонта мастерской, в году 90-м, они складывали из обломков мотоциклетных катастроф некоего рыцаря. Им было весело, но из кучи пружин, тяг, клапанов, рессор, труб начинал шевелиться, пробовать ходить, потом переступал, надвигался некий киборг, но не "Шварц"-терминатор, а ассиметричная безжизненная гадина, увенчанная посеребренной немецкой каской. "Будем звать Терех", – произнес Цеслер. О, эти шутки от Цеслера и Войченко! Уже и Интернет ссылается на эту мансарду, где живописные холсты, как некая голография, держат на себе (в себе!) каменные изваяния, алфавиты, тексты, города, забытую музыку "Зингеров" и " Ундервудов", непередаваемую грацию их моделей, очень юных и навсегда. Я выходил когда-то из дверей филфака, из нормированной лексики, орфоэпических канонов и изысков и спускался вниз, чтобы через минуту-другую окунуться в словарь символов двух гениев – Цеслера и Войченко, расцвет творчества которых пришелся на начало III-го тысячелетия».

Марк Мерман
30 января 2002 года, Арканзас, США